|
…Федор Федорович просыпается раньше других и очень долго старается полежать с открытыми глазами, боясь кого-то побеспокоить. Солнечные лучи неохотно проникают в палату сквозь затемненное от грязи стекло и беспардонно достигают его лица, а затем ласкают, ласкают, ласкают. Он очень радуется этому и даже старается не дышать, как бы опасаясь спугнуть эти единственные дарования, поддерживающие его непрочную связь с внешним миром.
Хотя какая тут может быть связь!
Но хоть что-то, хоть немногое что так просто дается всем находящимся за суровыми стенами этого Богоугодного здания.
Всем дается просто, но не ему, не Скокову, не Буяну.
Очень быстро этот божественный солнечный шар поднимется выше и спрячется за высокими хмурыми елями, послужившими пристанищем для каркающих ворон. О, эти пернатые твари его уже достали по-настоящему. Из-за них нельзя послушать приятное пение соловья, который нарочито бросил вызов этой большой армии черной бестии, пытаясь пропеть ему, Федору Федоровичу, свою любимую мелодию. А вороны каркают, каркают, каркают, заглушая все и вся. Им нет покоя ни днем, ни ночью. Хотя если быть откровенным, то ночью все-таки они слегка умолкают и немного делается тише. Но тогда первую скрипку начинает вести сова, неизвестно откуда прилетевшая и облюбовавшая эти грустные места. Но соловей поет все равно, как бы понимая, что такие, как Федор Федорович, его всегда с нетерпением ждут и, затаив дыхание, слушают. Соловей как бы понимает, что его мелодия является связующим звеном между Господом Богом и этими невольными узниками человеческого ада. Солнечные лучи щекочут и заставляют вспоминать свое прошлое, о котором Русинович не желает долго думать, – оно проводит незримую грань между человеком и соловьем, между елями и каркающими воронами.
Прошлое – лучезарно.
В прошлом не было этой проклятой болезни, и это главное. А все так называемые тяготы жизни теперь даже не воспринимаются всерьез. И это совершенно неважно, что у него всего лишь однокомнатная квартира и где ему, больному, не хватило места. Неважно! Главное, там, в том прошлом, было здоровье. Там были силы и надежды. Надежды на получение лучшего жилья. Надежды на детей.
Когда-то по молодости лет Федор Федорович поверил лживым обещаниям государства предоставить молодому учителю в деревне бесплатное жилье. Поверил и проиграл, получив одну комнату сразу в общежитии, а затем в многоквартирном доме. Но тогда была надежда, тогда была вера в светлое будущее. Но грянула горбачевская перестройка, и эта смехотворная надежда, прихватив за компанию веру, лопнула как мыльный пузырь. Об улучшении жилищных условий не могло быть и речи. Так и пришлось жить с семьей в одной комнате до тех пор, пока не пришла очередная беда – непонятная болезнь, выбившая его из колеи жизни и сделавшая паралитиком. И все померкло вокруг. Остался только он и не совсем чистая больничная постель. Марат Сергеевич расширил его познания в медитациях – этом единственном удовольствии, которому Федор Федорович отдался целиком. Он научился медитировать даже тогда, когда остальные жильцы палаты разговаривают между собой или даже во время так называемого врачебного обхода. Главное, отключиться, чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать. В момент своих погружений в особый мир Федор Федорович стал разговаривать с … НИМ. Он ЕГО не видел, но слышал отчетливо ЕГО голос, ЕГО рекомендации. Федор Федорович никому не говорил об этом и даже не признался Марату Сергеевичу в том, что он, Русинович, разговаривает с… НИМ.
Это была положительная динамика.
Это была революция в его сознании.
Это была перестройка естества.
Вчера Федор Федорович обратил внимание на то, что стал немного чувствовать кончики пальцев ног и даже делал неуклюжие попытки ими пошевелить.
Кажется, что-то получилось. И вот теперь солнечный зайчик бесшумно пробежался по его лицу, как бы заигрывая с ним, призывая к действиям.
Вороны каркали.
Соловей старался пробиться сквозь их карканье и обратить на себя внимание. Русинович слушал его и медленно стал шевелить пальцами ног.
Получилось!
Он не мог это видеть, потому что не было сил сбросить с себя проклятое байковое одеяло. Но движения в пальцах были, и он это чувствовал. Страшно захотелось в туалет, однако остальные продолжали мирно спать. И даже Куксик со своими ужасными выходками спал, тихо похрапывая.
Придется терпеть и слушать соловья.
Вороны как будто взбесились: кричат без устали. Федор Федорович продолжает их слушать и терпеть – он хочет в туалет. Он не может подняться самостоятельно и пойти. Он боится разбудить остальных, зовя санитарку.
Неожиданно Куксик поднял голову и стал смотреть в его сторону.
– Почему не спишь? – полушепотом спросил Русинович.
Тот захохотал, показывая руками на свою постель. Федор Федорович нервно скривился. «Опять обделался, – подумал он. – Опять Стеша станет крыть по матушке». От громкого хохота Куксика проснулись Буян и Скоков. Они поняли тоже, в чем дело, и недовольно стали ворчать.
– Ты что, не мог сходить в туалет? – грозно спросил Марат Сергеевич, – ведь ты же ходячий!
На ходячего Куксика это замечание не подействовало. Он продолжал хохотать, показывая руками на свое «художество».
– Во! Во!
– Сейчас Стеша устроит нам веселую жизнь, – огорченно сказал Скоков и болезненно поморщился, как при зубной боли.
– Да, – согласился с ним Марат Сергеевич.
Федор Федорович молчал. Он просто хотел в туалет. Он не знал, как об этом сказать. Но затем отважился.
– Сергеевич, вы не желаете в туалет? – тихо, почти что шепотом спросил он, превращаясь в слух.
– Давно желаю, но…
Он не продолжил свою мысль, но Федор Федорович прекрасно понял, что должно следовать за этим «но». Понял и замолчал, продолжая слышать больше воронье карканье, нежели соловьиную трель.
Как и остальные, он хотел в туалет.
Куксику проще: он уже сходил, никого ни о чем не спрашивая.
Федор Федорович контролировал себя. Он не мог допустить мысли, что может оплошаться и вызвать в свой адрес Стешины ругательства.
Да и не только ее.
А себя самого.
Он продолжает терпеть, с болью поглядывая на спасительную дверь, которая распахнулась ровно в половине седьмого. Федор Федорович продолжает терпеть. Другие зависят от воли Случая и от санитарки Стеши. И Федор Федорович это понимает. Он пытается понять больного Куксика. Что поделаешь, если тот впал в детство и у него «поехала» крыша…
|
