|
Старости боятся практически все независимо от пола, возраста, вероисповедания. И совсем юные и сами «счастливцы», дожившие до этого периода существования ненавидят старость, проклинают ее. Это полная чепуха, когда говорят-пишут, что старость – кладезь мудрости, безразмерного опыта.
Что старость – ликующее состояние души.
Что это осень, где мудрость, вперемешку с практицизмом выдает магические заповеди для молодых, панически боящихся этого периода существования. Заповеди, чтобы не растерять себя в юности и не слишком уповаться зрелостью…
Конечно, это полная чепуха, когда пишут, что старость – наисчастливейшее время в жизни человека. Что ее не надо бояться, а входить в нее с торжествующей улыбкой на лице. Конечно, так вещают оракулы, обласканные государством, в огромной надежде получить за это роскошную мзду.
В старость люди входят по-разному: кто с растерянностью и страхом на исказившемся лице, кто с незаметным замешательством, еще до конца не поняв, что это такое, а кто с гордой усмешкой на губах, хорошо осознав философский смысл жизни. Таких не много – единицы. Но они есть и всегда обращают на себя внимание своею невозмутимостью.
Невозмутимостью Духа, характера.
Невозмутимостью души, которая совершенно не дрожит внутри плоти, а циркулирует спокойно, совершенно не волнуясь от холодных посылов свершившейся реальности. Уже находясь здесь, в старости, только тогда начинаешь понимать насколько это существование именуемое человеческой жизнью коротко, насколько оно бессмысленно, а, зачастую, смехотворно.
Всех дней жизни Адамовой было 930 лет; и он умер.
Всех дней Ноевых было 950 лет; и он умер.
Всех же дней Мафусаила было 930 лет; и он умер.
Это Святое Писание.
Это данные, имеющие отношение к библейским персонажам. Там старость, как и жизнь, была длительной и нам не понятна полностью. О ней можно долго говорить и тем более писать. Но ведь Святое Писание не сбрасывали с неба. Его писали простые смертные, жившие на земле и, несомненно, умершие в возрасте, в котором по-обыкновению умирают и сейчас наши люди.
Люди, которые живут значительно меньше библейских героев.
70 – 80 лет – это уже теперь глубокий старик. И хорошо, если у этого старика нет маразма и штаны от недержания мочи сухи.
А если да?
Если этот старик уже давно впал в детство и шокирует молодежь своим не только видом, но и поведением. Как объяснить современную старость?
А ведь разговор идет о 70 – 80 летах.
Всего-то только!
А ведь сейчас о старости говорят гораздо раньше. Современный старик – это не библейский Адам или Ной. Это – далекий-далекий их потомок…
Молодость не боится старости. Она ее не знает, не понимает. В большинстве своем она ее не любит. Молодость считает, что она никогда не состарится, а если это и произойдет, то – не скоро.
Может быть в другой жизни.
Но только не в этой.
В этой жизни она не должна состариться – не справедливо как-то. В этой жизни должен состариться кто-то, но только не она.
Молодость даже представить боится, что у нее когда-то побелеют волосы, появятся выразительные морщинки на лице…
Подъем очень тяжелый. Трещит голова. В глазах летают странные огоньки. Во рту мухи устроили себе самое настоящее лежбище. Тело трясет. Однако надо подниматься. Кажется, если глаза не подводят – половина двенадцатого. Уже пора завтракать, однако нет никакого желания думать о еде. Надо вставать. Тело тяжелое, в особенности, ноги. В особенности голова, которую приходится удерживать на плечах.
Трясущихся плечах.
Кровать заскрипела, ноги спустились тяжело и почувствовали деревянный пол. Должна быть легкая прохлада, однако ее нет. Я кошу глаза и вижу, что спал в носках.
В грязных носках.
Зловонных носках.
Штаны все-таки сердобольная жена каким-то чудом стащила с меня, а вот носки не заметила. Ну да ладно. Не впервые ведь. Я продолжаю сидеть, прикрывши глаза. Сейчас бы рассолу, огуречнику и все бы восстановилось.
Но где его взять этого целебного рассолу?!
Вчера…или позавчера все допил до последней капли.
Эх, жизнь гребаная!
Я сижу долго, пока скошенный взгляд не останавливается на настенных часах – полдень. Надо вставать. Надо завтракать. Из-за полуоткрытой двери выглядывает недовольное лицо жены.
– Аркадий, ты вставать думаешь, или нет?!
Голос у нее раздраженный, даже злой, но я все равно продолжаю сидеть в одном положении, на краю кровати в грязных носках, хорошо понимая, что вставать надо. Я скалюсь, напряженно обдумывая, что сказать в ответ.
– Уже встал. Чего раскричалась прямо с утра?
Она кривит брезгливую гримасу.
– Утро…какое утро! Когда же это все закончится? У тебя же давление, а ты так пьешь…
– Не твое дело.
В конце концов, какое ее дело до моего давления? Я и сам хорошо знаю, что оно у меня находится не в лучшем состоянии. Что оно у меня часто зашкаливает, подходя к критической величине.
Медленно подхожу к умывальнику в тех же грязных носках. Под носками – огромные, грязные ногти-когти, которые я не могу срезать даже находясь в нормальном расположении духа. Ни одни ножницы не в состоянии выполнить такую работу, а сразу разваливаются, как от контакта с железобетоном. Вот и проходится мне иногда под хорошее настроение срезать эти когти хорошо отточенным ножом.
Как копыта у лошади!
Плескаю на лицо водичкой. Умываться не охота. Чистить зубы также. Хотя я не чищу их и так давно – надоело все до чертиков.
На кухонном столе что-то стоит. Кажется, сковородка, на которой лежит что-то очень зловонное.
Почти как мои носки.
Или даже хуже.
Возбужденная жена стоит возле окна, посылая в мою сторону уничтожающие взгляды.
– Ешь, не сиди как истукан! Да и помыться не мешало бы полностью. Воняет, как из выгребной ямы. Когда умывался в последний раз полностью, а? – ее голос хриплый, напоминающий карканье вороны. Огромной вороны говорящей человеческим языком.
– Не помню. Да и какое твое дело до моего умывания, а?
Я недовольно дергаю плечами, бросив на нее испепеляющий взгляд. Отмечаю для себя, что она уже совсем старуха и что у нее морщинистое лицо, с большими синяками под странного цвета глазами. Она долго молчит, а после ехидно выдавливает:
– Сильно воняешь. А мне надо тебя обстирывать.
Я немного обижаюсь, но сдерживаюсь от грубостей в ее адрес. Все-таки беру вилку, нанизываю на нее что-то зловонное и подношу ко рту. Немного откусываю и с трудом глотаю. Есть не охота. Смотрю на нее полными отчаяния глазами, начисто позабыв о своих зловонных носках.
– Может, что-нибудь купишь, а? Кажется, скоро отойду. Сон мне приснился нехороший, а он у меня всегда вещий.
– Куда? – она все-таки вздрагивает и расширяет глаза. – Ничего в доме нет. Одной пенсии не хватает на жизнь. Свою ты пропиваешь до последней копеечки. До последней.
Мои руки самопроизвольно слаживаются в слезной мольбе.
– Помру, если не дашь. Я чувствую это. Мой сон – вещий.
Она продолжает молчать, тупо поглядывая в окно. И что там может быть интересного в этом окне?! Смотрит, лишь бы занять время.
Есть не охота. Отлаживаю вилку и скребу голову. Чешется что-то сильно. Действительно, надо когда-то помыться полностью. Вот полечусь хорошо, то тогда можно и помыться. А так – нет! Пускай воняет все: носки, в которых я спал, голова, руки. Так даже лучше.
– Займи у кого-нибудь.
Она, как каменная статуя, слегка вздрагивает.
– Я уже всем должна. Никто не дает.
Я прикрываю глаза и улаживаю голову на край стола.
– Займи, иначе удавлюсь.
Снова могильная пауза, но глаза уже не расширенные, а обыкновенные, только с сидящим внутри огнем.
– Давись, мне это уже надоело.
Стало обидно. Стало до того обидно, что я даже неожиданно для самого себя произношу:
– Ну и удавлюсь.
С большим трудом, но я все-таки встаю. Шаркаю в кладовую. Нахожу моток крепкой бельевой веревки и начинаю тут же раскручивать ее. Она уже стоит рядом. Наблюдает за мною зорко. Поднимаю голову, которая трещит как чугунная, и сразу же встаю на ящик, в надежде дотянуться до крука. Начинаю привязывать веревку, сооружая обыкновенную петлю. Она смотрит внимательно, не делая ни единой попытки остановить приблизившийся суицид.
– Моя смерть будет на твоей совести.
Что ей до какой-то совести! Нет ее у нее. Нет!
– Пускай!
Петля готова. От нее исходит что-то пугающее. Но я уже ничего не боюсь. Хотя если признаться честно, то умирать не охота. У меня еще остались незаконченные дела. Хотя какие могут быть у меня дела?
Никакие.
Надею петлю на шею, почувствовав специфический запах смерти и напоследок строю страдальческую мину. Все-таки, умирать, желания нет. Тем более, умирать таким омерзительным способом. Тем более умирать в таком возрасте.
– Может, все-таки найдешь, а?
Последовал тяжелейший вздох. Ее узкие плечи вздрагивают, морщинистое лицо еще больше сжимается. Я сразу чувствую, что трюк с петлей удался на славу.
– Слазь, дурак. А то и впрямь удавишься. Дам, но в последний раз. В последний! А, вообще, надо закодироваться. Вон, Шандарович уже не пьет. Закодировался и не пьет. И сразу покрасивел. Стал похожим на человека.
Хоть и неохотно, но петлю с шеи снимаю. Слажу с ящика.
– Он красивый как сама Смерть. У него цирроз печени и поэтому не пьет. Но это не надолго. Он скоро опять «сядет на стакан». Вот увидишь. Мне эти состояния знакомы. Быстрее, дай чем-нибудь полечиться.
Медленно тащусь к столу. Сажусь. Жду. Она куда-то исчезает. Когда появляется, то вижу в руках бутылку вина. В моих глазах вспыхивает ясность. Зрение восстанавливается полностью, и я вижу на сковороде жареную колбасу. Сразу же чувствую ее приятный запах. И даже мои носки перестают вонять.
– Быстрее…Бог отблагодарит тебя.
Кажется, она всхлипывает. Но я этого не вижу. Я выливаю содержимое бутылки в большую алюминиевую кружку. Сердце барабанит так, что готово проломить грудь. Выпиваю не останавливаясь. Приятно икаю и снова чувствую запах колбасы.
– В нашем магазине покупала, а?
Она огорченно хмыкает, не отвечая на вопрос.
– Дай я измеряю тебе давление. У тебя глаза красные как у кролика-альбиноса.
Я продолжаю жевать колбасу, хорошо чувствуя ее вкус.
– Отстань. Измеряй себе.
Колбаса прилипает к зубам, однако глотается легко. В голове появляется легкость. Руки перестают дрожать. Охота жить до бесконечности. Охота презирать всех пьяниц мира. Всех, до единого!
– Где ты взяла эту бутылку? Только не говори, что в нашем магазине. Я вчера там был – ничего похожего не видел.
– А где я еще могу взять это пойло! Ешь и быстро умывайся. Я уже поставила воду на газ.
Я перестаю жевать, хорошо понимая, в чем дело.
– Воду?
Она кивает, о чем-то напряженно раздумывая.
– Ну да.
Зависшую паузу я нарушаю глухим тоном:
– Умоюсь, но немного позже. Схожу к писателю. Он собирает материал для своей книги.
– Что еще за писатель?
Я тру за шиворотом. Действительно, не мешало бы помыться, но сейчас не до этого.
– Борщевский. Классно пишет. А главное, доступно.
На ее старческом лице появляется изумление: морщины разглаживаются, а глаза напоминают уже рыбьи.
– Борщевский писатель? Вот не думала. Но ты ему зачем?
– Он пишет о старости.
Тяжелый вздох, шмыганье носом и она тяжело опускается на обшарпанный табурет.
– О тебе, что-ли?
– Ну да. И о твоем любимом Шандаровиче. Кто как не я должен ему в этом помочь, а?
Она молчит.
Поднимаюсь я веселее. Обвожу крепким взглядом маленькую кухню, переместив его на ее хрупкую фигуру.
– Я приду быстро. Наговорю ему немного на магнитофон и сразу приду. Там уже должен быть Шандарович.
– Будешь пить…ну и пей, если не хочешь жить.
Я театрально крещусь.
– Ей-богу буду давать Борщевскому интервью, а он – человек серьезный.
|
