 |
Несмотря на большой мороз, машины с мусором приезжали часто, сбрасывая бесценный для изгоев груз в уже наваленные огромные кучи. Водители, скаля физиономии, с интересом смотрели на тех, кто еще совсем недавно имел вид обыкновенных людей. Водители даже не желали вылезать из машин, а сидя на мягких сиденьях, через запотевшие от работы печек стекла бросали осуждающие взгляды на суетившийся муравейник – братьев по Разуму. Водители улыбались, а иногда раздраженно отводили глаза в сторону при виде направленного в их сторону укоряющего взгляда какого-нибудь невзрачного изгоя. Им и в голову не могло прийти такое, что может быть завтра или послезавтра, кому-нибудь из них придется оказаться здесь же, рядом с ними и, так же как и они, старательно разгребать вывернутый мусор. Жизнь ведь штука непредсказуемая, и трудно угадать, что может произойти с каждым через день-другой. Но мороз крепчал, а дрожащие руки представителей другого мира что-то гребли, отбрасывали, а посиневшие от холода физиономии периодически выплескивали из себя радостные визги-ликования:
– Нашел!! Господи, спасибо Тебе за царский подарок! – и высоко подняв в посиневших руках чье-то поношенное зимнее пальто, одна из Божьих тварей продемонстрировала эмоциональный восторг. – Господи, теперь-то я уже не погибну от холода.
Изгой подсознательно вспомнил Господа и даже внешне преобразился: стал краше, прижав грязными верхними конечностями к исхудалой груди подарок неба. Его физиономия-мордашка интригующе расцвела и стала лучиться. А глаза, полные торжества, заблестели и стали напоминать глаза обыкновенного человека, довольного не только жизнью вообще, но и самим собой. Посланец неба – водитель вытаращил ошеломленные глазенки и через стекло воззрился в воистину счастливое создание. А чуть поодаль чем-то напоминающие человеческие слова-бормотания неожиданно повысились в тональности и взорвали атмосферу истошным воплем:
– Господи! Какой удивительный подарок ты мне преподнес! Спасибо тебе, Господи! Да тут хватит на всех! – в руках-конечностях сияла нетронутая палка настоящей вареной колбасы, неиспорченной человеческими зубами. – Спасибо Тебе, Господи, что ты думаешь о нас!
Это уже другой голос, простуженный, осиплый, но все равно напоминающий человеческий. И вот тут-то край колбасы оказался в углублении, именуемом в цивилизованном мире ртом, и сразу же стал медленно таять-пропадать внутри брюха живой плоти. Пропадать небольшими кусочками, чтобы быстрее убить ненавистное чувство голода, присущее этой исстрадавшейся Божьей твари. А она, тварь, рвала гнилыми зубами колбасу, не пережевывала, а просто глотала, глотала и одновременно скалила ликующую мордашку.
– Отойди, твою мать! – завопила другая тварь, отталкивая нечестивца в сторону. – Один лопнешь от всего богатства!
Эта тварь вспомнила его матушку и сильно брызнула вязкой слюной, ухватившись за другую палку колбасы ладонями-лапами.
– Как вкусно, Господи! Хватит на всех, Муля!
Муля, высокого роста изгой, сильно заросший, с холодными, как январская стужа, глазами, продолжал слюнявить палку вареной колбасы, противно сплевывая на десяток таких же палок, вареных, нетронутых.
– Хватит, конечно, хватит. Еще бутылочку вина, то я бы никогда не уходил отсюда.
Муля хромает. Это сразу бросилось в глаза, как только он немного отошел в сторону, удерживая манну небесную – колбасу крепкими руками-конечностями. Одна нога у него не гнулась, а тащилась за здоровой, как дополнение, придавая фигуре хозяина жалкий вид. Ногу ему переломали в драке на свалке, после чего он долгое время отлеживался в берлоге, периодически выползая наружу, и слезно просил поесть у более сильных, но лишенных всякого сострадания Божьих тварей. Те ржали, глядя на беспомощного калеку и чуть ли не хором советовали ему быстрее испустить дух. И только особи, у которых все-таки здравствовало женское начало, проявляли определенную чувствительность – приносили ему поесть. Он ел всегда жадно, почти как изголодавшийся пес, удерживая еду крепкими конечностями. В этот момент у него глаза блестели яростью, а физиономия с гримасой, которую только может состроить голодное создание, вызывала неподдельную жалость у видевших виды изгоев, которые приносили дары небесные – еду. Они-то сами ничем не отличались от покалеченного Мули, подсознательно дергали узенькими плечами и изображали на дробных физиономиях само понимание. Но через несколько месяцев Муля пришел в себя, вылез из берлоги и на целое лето сник в неизвестном направлении. Говорили, что его часто видели просившего подаяние. Но с наступлением холодов он опять появился на свалке и быстро был принят в жестокое сообщество Божьих тварей. Муля заслужил даже некие привилегии у самого Горба: тот разрешил ему иногда ничего не приносить в свалочную казну. Это многих раздражало, но сразу же успокаивало, видя, как гневно горят глаза Горба, который узнал об их недовольстве.
– Спасибо Тебе, Господи, – прохрипел Муля, облизывая грязный указательный палец.
Господь промолчал, очевидно, не желая обращать на льстивый жест никакого внимания, а к куче мусора подошли Рябой с Рощинским. За ними, едва поспевая, торопился Коженков.
– Вот видишь, Боря, – вполголоса сказал Николай, – Господь не забывает нас. На свалке никогда не пропадешь, если жить с умом. Ешь, не торопись. Силы нужны всем, – Рощинский желтыми зубами грубо оторвал от края колбасы огромный кусок и принялся быстро жевать, напрягая мышцы лица. – Ешь, Боря. Можно даже что-то припрятать на завтра.
Борис нерешительно отыскал в сваленной в кучу вареной колбасе нужную ему палку и сразу же сунул ее за пазуху.
– Ешь, Боря, – прохрипел Рябой, разрывая подарок неба грязными ногтями-когтями. Передние зубы у него были выбиты, и свежие раны мешали нормально совершать жевательные движения.
– Надо что-то отнести Горбу, – неожиданно сказал Коженков, выбирая что-то стоящее для демона свалки.
– Хватит и ему, – проворчал Муля, уже порядком насытившись и неприятно икая. – Я отнесу ему лично, – он бросил на Рябого вопросительный взгляд. – А может, ты сделаешь это, а?
Рябой пожал плечами.
– Не знаю. У меня нет настроения, чтобы встречаться с ним лишний раз.
– Теперь он оттает. Не следовало тебе в прошлый раз все прятать. Так что отнеси ты.
– Он, сука, чуть меня не убил.
– Так это же Тарзан.
– Без приказа Горба Тарзан ничего бы не стал делать. Во всем виноват только Горб. – Изгой посуровел и со злобой сплюнул окровавленную слюну. – Сука, такие были хорошие зубы. Но ничего, за все когда-то придется отвечать.
Муля непонимающе поглядел на него.
– Ты это о чем?
– Можешь доложить Горбу о нашем разговоре, – прошепелявил Рябой, – я не боюсь его.
– Я никому ничего не докладываю, – сухо отозвался Муля. – Ты зря обо мне так думаешь, – он брезгливо скривился, с укором глядя на Рябого. – Просто мне надо выжить в этом отстойнике. Проклятая нога!
Все переглянулись между собой.
– И ты хочешь сказать, что Горбу ничего не докладываешь? – усмехнулся Рябой. – В это я не верю.
– Твое право. Но я говорю правду. Мне, если хочешь знать, они оба… Горб и Тарзан надоели до чертиков.
– Так не увивайся перед ними! – взвизгнул Рощинский и зашелся в подозрительном кашле.
– Я не увиваюсь. У меня это – вариант выживания.
|
